Автор: Йове Кекеновски

Несколько дней назад в беседе с моим давним другом Суаипом Мерсовски, уроженцем македонского города Дебар, который уже несколько десятилетий живёт и работает в Париже, мы затронули тему, заставившую меня серьёзно задуматься. Суаип — дипломированный юрист, человек, хорошо знающий французское общество и реалии его жизни. Его сын и две дочери получили высшее образование в престижной Сорбонне. В какой-то момент он спросил меня: «Йове, ты видишь, что происходит во Франции? Это уже не обычные протесты. Это социальные волнения. Начинается классовая борьба — бедных против богатых».

Должен признаться, его слова заставили меня задуматься. Тем более что они прозвучали из уст человека, который на протяжении десятилетий непосредственно наблюдает за жизнью французского общества. Именно этот разговор побудил меня в последние дни, особенно в воскресный вечер, более серьёзно осмыслить происходящее на французских улицах. Идёт ли речь об очередной волне социальных протестов или о чём-то гораздо более глубоком — пробуждении классового сознания и начале более масштабного общественного конфликта в Европе? Далее я попытаюсь изложить собственный политологический взгляд на эту действительно серьёзную проблему.

Франция вновь посылает предупреждение миру

На протяжении своей истории Франция неоднократно становилась ареной событий, когда социальные противоречия перерастали в масштабные политические потрясения. Французская революция 1789 года, революционные события 1848 года, Парижская коммуна 1871 года и студенческо-рабочие протесты 1968 года, несмотря на различия в причинах и последствиях, свидетельствуют о том, что общественное неравенство в сочетании с утратой доверия к институтам власти способно вызывать серьёзные политические потрясения.

Разумеется, сегодняшняя Франция — это не Франция времён Людовика XVI и не Франция студенческих протестов 1968 года. Это современное демократическое государство с развитой экономикой, сильными институтами и давними традициями профсоюзного движения. Однако демократическое устройство само по себе ещё не гарантирует, что социальные противоречия не будут углубляться.

Массовые демонстрации 17 октября нынешнего года, в которых, по данным Министерства внутренних дел Франции, приняли участие около 550 тысяч человек, а по оценкам организаторов — около 800 тысяч, свидетельствуют о глубине общественного недовольства. Протесты, первоначально вызванные проблемами в сфере образования, постепенно охватили и более широкие требования: повышение уровня жизни и заработной платы, доступность государственных услуг и обеспечение большей социальной справедливости.

Нельзя отрицать, что часть протестных выступлений сопровождалась насилием, уничтожением государственной и частной собственности, а также столкновениями с полицией. Подобные действия заслуживают безоговорочного осуждения. Однако было бы неправильно отождествлять сотни тысяч граждан, мирно выражавших своё недовольство, с группами, прибегавшими к насилию. Ещё большей ошибкой было бы анализировать исключительно последствия беспорядков, игнорируя причины, заставившие людей выйти на улицы.
Становится ли марксистская теория классовой борьбы вновь актуальной?

Разговор с Суаипом невольно напомнил мне один из наиболее известных тезисов Карла Маркса и Фридриха Энгельса, сформулированный в «Манифесте Коммунистической партии» 1848 года: «История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов».
Я не сторонник механического перенесения теорий XIX века на современные общественные условия. Мир существенно изменился, капитализм пережил многочисленные трансформации, а развитые демократии создали институты и механизмы социальной защиты, которые во времена Маркса ещё не существовали в их нынешнем масштабе. Но означает ли это, что исчезли и классовые противоречия?
Разумеется, нет. Они лишь приобрели новые формы.

Сегодня классовые противоречия уже не сводятся исключительно к отношениям между фабричным рабочим и владельцем фабрики. Они проявляются и в различиях между теми, кто располагает значительным капиталом, и теми, кто живёт на заработную плату; между собственниками недвижимости и молодыми людьми, не имеющими возможности приобрести собственное жильё; между экономически обеспеченными гражданами и семьями, которым всё труднее покрывать основные жизненные расходы.

Особую тревогу вызывает положение среднего класса, который на протяжении десятилетий служил одной из опор стабильности европейских демократий. Он символизировал экономическую защищённость, социальную мобильность и уверенность в том, что каждое следующее поколение будет жить лучше предыдущего. Сегодня для части его представителей эта уверенность всё чаще оказывается под вопросом.
Когда человек с образованием и постоянной работой не может обеспечить себе достойную жизнь, проблема заключается уже не только в размере его заработной платы. Она затрагивает сам характер распределения экономических возможностей и общественных благ. Именно поэтому я считаю, что французские протесты имеют отчётливо выраженное классовое измерение, хотя пока ещё не представляют собой организованную классовую борьбу в классическом марксистском понимании.

Когда средний класс начинает бояться бедности

Этот вопрос, на мой взгляд, заслуживает особого внимания. Бедность всегда была источником общественного недовольства. Однако политическая стабильность становится особенно уязвимой тогда, когда экономическая незащищённость начинает затрагивать и те слои общества, которые прежде считались относительно благополучными.

Молодые европейцы всё чаще сталкиваются с высокой стоимостью жилья, нестабильной занятостью и ограниченными возможностями для обретения экономической самостоятельности. Одновременно значительная часть трудоспособного населения испытывает давление растущих расходов на жизнь и неопределённость относительно будущих пенсий.

Это вовсе не означает, что все европейцы становятся беднее или что экономическая ситуация одинаково неблагоприятна во всех странах. Напротив, между государствами существуют существенные различия в доходах, производительности труда, уровне социальной защиты и экономического развития.

Однако политическое недовольство возникает не только вследствие абсолютной бедности. Нередко его источником становится разрыв между ожиданиями граждан и их реальными жизненными возможностями. И именно здесь обнаруживается одно из наиболее опасных противоречий современного экономического развития: общество может становиться статистически богаче, тогда как значительная часть его граждан одновременно ощущает ухудшение своего материального положения и жизненных перспектив.

Если подобные ощущения перерастают в устойчивое убеждение, что существующая система функционирует исключительно в интересах привилегированных слоёв, недовольство приобретает гораздо более выраженный политический характер. Тогда вопрос заключается уже не только в том, сколько зарабатывает человек, но и в том, верит ли он в справедливость общества, в котором живёт.
Европейское социальное государство перед историческим испытанием

Одним из важнейших достижений послевоенной Европы стало формирование социального государства, стремившегося установить равновесие между рыночной экономикой, частной собственностью и социальной защищённостью граждан. Эта модель способствовала расширению среднего класса, развитию образования и здравоохранения, укреплению трудовых прав и сокращению отдельных форм общественного неравенства.
Однако сегодня европейские государства сталкиваются с серьёзными ограничениями. Старение населения, государственная задолженность, экономическая конкуренция, технологические изменения, энергетические вызовы и растущие бюджетные обязательства всё больше осложняют поддержание существующего уровня социальных услуг.

Франция представляет собой особенно характерный пример. При государственном долге, составляющем около 119 процентов валового внутреннего продукта, французское государство сталкивается с серьёзными бюджетными ограничениями. Правительство стремится стабилизировать государственные финансы, тогда как значительная часть граждан требует увеличения инвестиций в образование, здравоохранение и социальную защиту. Это реальное экономическое противоречие, а не просто идеологическое противостояние.
Разумеется, ни одно государство не может бесконечно расходовать средства, которыми оно не располагает. Но столь же очевидно, что ни одно правительство не может в долгосрочной перспективе рассчитывать на безропотное принятие гражданами мер жёсткой экономии, если они убеждены, что их бремя распределяется несправедливо.

Поэтому центральный вопрос заключается не только в том, насколько необходимо сократить расходы, но и в том, кто заплатит цену экономической адаптации и возьмут ли на себя наиболее влиятельные экономические структуры справедливую долю этого бремени. Именно вокруг этого вопроса может разворачиваться новая социальная конфронтация в Европе.

Распространяется ли французский протест по Европе?

Социальное недовольство не ограничивается одной лишь Францией. Протестные выступления, связанные с ростом стоимости жизни, проблемами образования, доступностью жилья и экономической защищённостью, наблюдаются также в Италии, Бельгии, Испании и Португалии. Хотя непосредственные причины этих выступлений различаются, их объединяет недовольство условиями жизни и способностью государственных институтов отвечать на требования граждан.

Вместе с тем я бы проявил осторожность в утверждениях о том, что Европа уже охвачена единым революционным движением. Пока нет достаточных оснований говорить об организованном общеевропейском классовом восстании, имеющем единую программу и общее руководство.
Однако именно здесь возникает моя центральная политологическая гипотеза. Если экономическая незащищённость, социальное неравенство и недоверие к государственным институтам продолжат углубляться, локальные и национальные протесты могут постепенно перерасти в более широкую европейскую волну социального недовольства со всё более выраженным классовым характером.

Это вовсе не обязательно означает революцию в классическом понимании или насильственное свержение существующих общественных систем. Напротив, новая классовая конфронтация может проявляться через массовые забастовки, профсоюзную мобилизацию, возникновение новых политических движений, требования изменения налоговой политики и усиление давления в пользу более справедливого распределения экономических благ.

В этом смысле классовая борьба XXI века может вестись не столько за упразднение капитализма, сколько за фундаментальное переосмысление его социальных последствий.

От экономического неравенства к кризису демократии

Дополнительную тревогу у меня вызывает возможность перерастания экономического кризиса в кризис политического представительства. Граждане легче принимают даже непопулярные меры, когда верят в справедливость и ответственность государственных институтов. Но когда это доверие исчезает, недовольство всё чаще выражается за пределами традиционных политических каналов.

Франция уже длительное время сталкивается с подобными вызовами. Протесты «жёлтых жилетов» в 2018 году, массовые демонстрации против пенсионной реформы в 2023 году и нынешние социальные волнения имели различные непосредственные причины, однако свидетельствуют о существовании глубокого и повторяющегося общественного недовольства.

Я полагаю, что здесь переплетаются три процесса: экономическая незащищённость усиливает недовольство, ослабление механизмов политического представительства подрывает доверие к институциональным решениям, а углубляющееся недоверие повышает готовность к более радикальным формам протеста.

В подобных обстоятельствах открывается пространство и для политического популизма — как левого, так и правого. Различные политические движения могут направлять общественное недовольство против разных объектов: экономических элит, политического истеблишмента, иммиграции или наднациональных институтов.

Именно поэтому не следует автоматически предполагать, что каждый социальный протест приведёт к усилению политических сил левого толка или к формированию организованной классовой солидарности.

Истории известны и совершенно иные исходы.

Какие уроки должны извлечь европейские политические элиты?

Я не верю, что ответ на эти вызовы можно найти исключительно в полицейских мерах или в популистских обещаниях неограниченного увеличения социальных расходов.

Государство, безусловно, обязано защищать общественный порядок, безопасность граждан и частную собственность. Однако не менее важна его обязанность прислушиваться к законным требованиям недовольных и предлагать решения проблем, о которых люди заявляют на улицах. Я задаюсь вопросом: действительно ли европейские политические элиты понимают послание, исходящее сегодня из Франции? Экономический рост сам по себе не гарантирует политической стабильности, особенно тогда, когда его плоды распределяются в обществе неравномерно. Молодые люди требуют не только рабочих мест, но и жизненных перспектив, уверенности в завтрашнем дне и возможности достойно жить. А утраченное доверие к институтам невозможно восстановить красивыми речами — для этого необходимы справедливая политика и конкретные результаты.

Европе вовсе не обязательно выбирать между экономической эффективностью и социальной справедливостью. Напротив, именно равновесие между ними было одной из основ европейской социальной модели. Если европейским правительствам не удастся вновь восстановить этот баланс, общественное недовольство не исчезнет вместе с затиханием уличных протестов. Причины, заставившие людей выйти на улицы, останутся.

Вместо заключения: Пробуждается ли новое классовое сознание?

Вернусь к разговору с моим другом Суаипом и его утверждению о том, что во Франции начинается борьба бедных против богатых.
Я не стал бы принимать эту оценку как окончательный диагноз, но и отвергать её не спешил бы. Напротив, я вижу в ней серьёзное предупреждение о противоречиях, накапливающихся в европейских обществах. Когда труд перестаёт гарантировать экономическую защищённость, молодёжь утрачивает жизненные перспективы, а средний класс начинает опасаться обнищания, экономический кризис постепенно перерастает в кризис общественного договора.

Я не думаю, что Европа стоит на пороге новой революции. Однако было бы ошибкой недооценивать возможность новой волны социальных конфликтов. Французские волнения, возможно, ещё не означают начала организованной классовой борьбы, но они поднимают вопросы, давно вышедшие за пределы Франции.

И потому главный вопрос заключается не в том, становится ли Маркс вновь актуальным, а в том, почему современная Европа снова сталкивается со столь острыми противоречиями между трудом, капиталом и распределением общественного богатства.

Возможно, именно здесь скрывается и ответ на слова Суаипа: классовая борьба, вероятно, никогда по-настоящему не прекращалась. Менялись лишь её формы и участники. Приобретает ли она сегодня новое общеевропейское измерение — покажет время. Но одно несомненно: когда социальную несправедливость слишком долго недооценивают, улица становится голосом тех, кто чувствует, что государственные институты больше их не слышат.
Об авторе:

Йове Кекеновски — профессор Университета имени Святого Климента Охридского в Битоле, Республика Македония.